Размер шрифта: A A A
Изображения Выключить Включить
Цвет сайта Ц Ц Ц
обычная версия

НА СЕРЕДИНЕ ТРОИЦКОГО МОСТА

Ирина Кириллова,- Театральный город, октябрь 2015г.

Интервью-размышление с заслуженным артистом России Александром Новиковым (Театр имени Ленсовета).
 

– Саша, Вы петербуржец?

Да.

– В каком поколении?

Наверное, в третьем… В третьем.

– Принято думать, что люди в Петербурге чуть более закрыты, сдержанны…

…растеряны и удивлены, как будто все происходит не с ними. Да, правда, петербуржцы – они так немного отстраняются, отклоняются и смотрят с удивлением.

Ну а если серьезно… Для меня центр Петербурга – где-то посередине Троицкого моста. С одной стороны Петропавловка и все, что вокруг, с другой – от Финляндского вокзала и дальше… Я вот так энергетически ощущаю самый центр – там, от середины моста и до Михайловского замка. Да, вот где-то там. И главное – Нева. Такой вот город на реке. И река все определяет: и смысл города, и нерв города, и эмоцию города. И там эти странные люди… с удочками. Вот если о настоящих ленинградцах, питерцах – это же они. Они чувствуют город – не как столицу, а проще. Согласитесь, такая «обыкновенность»: вдруг, в центре стоят себе и ловят рыбу в Неве или Фонтанке… 

– Однако в зрительном зале другие люди?

В зрительном зале другие. Хотя зрительный зал – категория непостоянная. Когда я пришел в театр, а это были 90-е годы, зритель, казалось, пережидает время до поезда и спешит на Московский вокзал. Правда. По большей части это был случайный зритель. В последние годы ситуация внятно меняется в лучшую сторону, как-то даже оптимистично.

– Вы ведь любите «игру» со зрителем?

Да, очень. Часто вспоминаю одну важную в моей жизни встречу. Это было уже после моей учебы в институте, после эпохи Владимирова. Встреча с режиссером Владимиром Сергеевичем Петровым. Я говорю о спектакле по пьесе Милорада Павича «Кровать для троих». Ситуация пьесы предполагала вполне реальный аукцион шуб. И разговор со зрителем в зале (подчеркиваю – по-настоящему, никакой «подсадки») мог повернуть сюжет спектакля в неожиданную сторону, вплоть до «играть – не играть». Третий акт. Тут возникала непредсказуемость импровизации. Это был один из самых счастливых моих спектаклей. И жил он ровно столько, сколько должен, по-моему, жить спектакль, – пять сезонов. Когда больше – перестаешь понимать, перестаешь любить. А этот спектакль я обожал от начала и до конца. Но, кстати, именно тогда я понял, что безусловный интерактив в театре невозможен, театр условен

– В одном из интервью вы рассказали о впечатлении, которое произвел на вас спектакль «Забыть Герострата» в Театре имени В.Ф. Комиссаржевской. После этого спектакля вы решили стать актером. Так?

Да, так. Мне ведь в детстве казалось, что походы в театр – это кара, наказание. Вот воскресенье – мама приносит билеты: пойдем смотреть спектакль. И я думал: наверное, что-то я не так сделал, поэтому вместо прогулки – театр. Но Комиссаржевка тех лет перевернула меня. И если уж мы говорим о Петербурге, не могу не сказать: Станислав Ландграф в Театре имени Комиссаржевской – вот по-настоящему петербургский артист. У него была абсолютно неповторимая интонация. Их дуэт с Борисом Соколовым – стержень того театра. И, конечно, Владимир Особик. У меня дома около 20 программок «Царя Федора Иоанновича», а ведь программки покупались не каждый раз. Это значит, что я видел «Царя Федора» бесконечно больше.

– Если пофантазировать, помечтать о невозможном, то в какие времена в какой театр хотелось бы заглянуть?

Хотелось бы оказаться в мольеровском театре. Поиграть у Мольера, попасть в его театральное время. Не сталкивает меня судьба с Мольером, а я его обожаю. Если думать о более близких временах, то это эпоха расцвета Игоря Петровича Владимирова.

Когда я учился, окончил институт и пришел в театр, была уже другая эпоха. Владимиров для нас остался интересным педагогом, мастером. Блестящие показы, огромное обаяние. Но… мы тогда еще не понимали, что его расцвет, триумф уже позади. Он пережил трагедию – расставание с Алисой Бруновной Фрейндлих. Многие после такой трагедии уже не смогли бы встать. А он еще поставил «Игроков» Гоголя – он был сильный человек, он еще «дернулся». И «Игроки» осветили тот период его жизни, который я застал. Я вошел в этот спектакль. Когда посчитал, то понял, что играл его десять лет. И мне бы хотелось оказаться еще и в других владимировских спектаклях, в другое время – в период его расцвета: «Люди и страсти», «Человек и джентльмен». Интересно, смог бы я там… быть полезен? Там был такой сплав – энергии, легкости, драматизма! 

– То, что вы – артист, не мешает быть зрителем?

Наверное, нужно сказать, что да, мешает. Но, знаете, нет. А что, собственно должно мешать? Иногда, правда, меняется свет и думаешь, какая была реплика на перемену света. Или вот герой поставил стакан – и музыка пошла. И думаешь: ага! Это поставил стакан – «на музыку». Но ничего нет плохого и грустного в том, что «кухня» знакома. 

– Вас, наивного зрителя, что восхитило, захватило в театре самого последнего времени?

– Вот когда приходится отвечать на такие вопросы, всегда страшно что-то забыть… Но первое, что сразу приходит, – «Евгений Онегин» Римаса Туминаса. Тут восторг.

– Я, конечно, читала ваши интервью разного времени и мне показалось, что вы часто оказывались на стороне театра, понятного и любимого большинством, в котором главное – хороший материал, яркие роли. А все остальное, мол, второстепенно и не должно мешать главному…

Да, да. Наверное. Я понимаю, о чем вы говорите. Но… сегодня мне кажется, что жизнь устроена так: есть длинная дорога и есть прямые участки этой дороги, по которым нужно идти и важно идти. Но они ничего не определяют в судьбе. Судьбу делают повороты. И то, что с тобой происходит на повороте, и те, кто встречаются на повороте, – самое главное.

«Кровать для троих» Петрова – поворот. Спектакль «Паника» моего друга режиссера Саши Баргмана – поворот. «Чехов. Водевиль» Андрея Прикотенко – тоже стал для меня поворотом. Встреча с Бутусовым для меня – это, конечно, поворот... трудный и очень счастливый. Обожаю нашу «Женитьбу». Это очень близкий мне спектакль, каждый миллиметр дорог.

– Признаться, часто задаю себе вопрос: актерская школа – она есть? Вот школа Владимирова – обязывает, программирует какой-то формат, выводит на определенный маршрут? Или учеба открывает артисту глаза внутрь, а дальше – полет без правил в неизвестность?

Я отвечу и надеюсь, что никто из моих коллег не обидится. Школа Владимирова – это сам Владимиров. Его личность – это и есть его школа. Не думаю, что его педагогическое наследие можно издать отдельным томом. Это был человек, обаяние – энергия – интуиция – юмор в котором захлестывали. Он приходил в аудиторию и показывал так… что его творческий заряд превращался в удар бронебойной силы. Нас, пожалуй, не перегружали анализом, исследованием. Владимиров вдохнул в нас что-то легко… через юмор. С ним было прекрасно. Он ценил смех. Не смех в зале – нет, это неправда, когда некоторые его «толкователи» говорят, что он любил и ценил превыше всего веселый театр. Он совсем не был легкомысленным. Помню, как на некоторых спектаклях («Завтра была война», например) он нас предупреждал: не дай бог в зале будут смеяться. Но смех на репетиции был для него вектором, индикатором правильного движения. При этом он понимал, что заложить смех в спектакль почти невозможно. Смеются часто совсем не там, где артисты ждут.

– Мне в вашем рассказе слышатся нотки не просто ностальгии, а чего-то несбывшегося. Театр, в котором много игры, в котором сцена непроизвольно усиливает эмоции, в котором все обостряется и есть легкое преображение и смелые по откровенности амплуа… Вы где-то говорили с любовью об амплуа простака. Может быть, все же тоскуете по комедии?

В моей судьбе комедий было немало. И я в глубине души люблю и, наверное, даже тоскую по яркому комедийному спектаклю. Но… при всем том почему-то каждый раз моя история отношений с комедией приводила к печальному итогу. Вот пример: спектакль «Крошка», французская комедия Жана Летраза. Волны любви, почти обожания, благодарности, которые накатывали на нас из зала, были невероятны. Но в нашем театре он шел десятилетие, а должен был, на мой взгляд, идти в два раза меньше. И я возненавидел «Крошку», которую так любил. Это была первая моя роль, она была мне дорога, но так получилось, что она стала адом. То же самое происходило со спектаклем «Смешные деньги». И этот «пустяк» Рэя Куни пользовался успехом. Но он должен был уйти вовремя. А мы все играли, играли… И это не единичный случай. Спектакли умирают, но остаются на афише. И вот итог – люблю комедию, но я сам испытал, что значит беспощадная эксплуатация жанра, как убивают касса и кассовый успех. Вот смотришь в любимом городе на пестрые афиши – и страшно.

– А, может быть, не только нещадная эксплуатация жанра, а и просто отсутствие воздуха, и вот – комедия задыхается? Времена такие, что трудно смеяться… И самые известные режиссеры сегодня от комедии отворачиваются?

Да, серьезные режиссеры смотрят в другую сторону. На сей счет почти уже сложились театральные анекдоты. Ну, например: приходят артисты к своему режиссеру и говорят: а давайте мы всей нашей компанией, вот такой уже сложившейся, творческой, эффектной, сыграем комедию. А режиссер подумал-подумал и ответил: выберем-то мы комедию, а я поставлю и все равно получится Ибсен... 

– Мне сейчас представилось, что вот живи вы в прошлом веке – написали бы, наверное, водевиль на театральные темы. И был бы чей-то бенефисный спектакль – веселый и трогательный.

Знаете, главное-то в том, что все это проходит: на каком-то этапе мне очень нравилось играть характерные роли. А сейчас я даже где-то в подкорке себя ругаю за то, что немного разлюбил… Нет внутренней потребности в этих гуммозных носах, в оттопыренных ушах, в нескладных ботинках, в таком театральном горбе вместо прямой спины… Это же целая культура уходит. Гримеров уже нет, чтобы так загримировали. Никто этим не балуется. Разум говорит мне: «Жаль». А в душе все больше желания идти в другую сторону: говорить от себя. Да… До конца не понимаю, как все это объяснить, даже себе самому. 

– Актеры – свободные люди? Идут – куда идется?

Нет. Конечно, нет. Но внутри несвободы ищешь и находишь свою свободу. Союз режиссера и актера, с одной стороны, это очень честные отношения, а с другой – за последней маской есть еще маска, и еще… Всегда есть игра, немножко лукавая, в которой, однако, все идешь и идешь, петляешь, ни за что не получится прямо идти, но и остановиться не можешь. 

– Что самое ценное для вас в вашей профессиональной жизни, опыте, а что – самое страшное?

Самое страшное – отсутствие любимого партнера. Это просто смерть. Мне доводилось играть, как бы это сказать помягче, в весьма спорных спектаклях, но если рядом на сцене были Аня Ковальчук, Ира Савицкова, Ульяна Фомичева, Олег Федоров, я не чувствовал реальный уровень спектакля, потому что мне это было неважно. Смысл был в этих людях рядом. 

– В актерской истории существуют поколения? Есть разница поколений, есть пропасть между ними?

Вот опять: голова говорит мне одно, а душа – другое. Наверное, поколение выражает себя в мастерах, в мэтрах. Что-то в истории поколений, если такая история есть, пожалуй, уходит. Уходит филигранность в мелочах. Вот мы говорили о характерности. Можно любить и не любить характерные роли. Но они – как витамины. Вы их не то чтобы любите, но чувствуете, что они нужны. Они как-то правильно настраивают актерский организм. Но какие нужны «организмы», где они?

– С кем, с каким поколением вам легче?

То есть выбрать из тех, кто много младше, и тех, кто всерьез старше? Не могу. Лет десять назад отвечал: мне легче и интереснее с теми, кто старше. А сегодня скажу так: со сверстниками. У меня нет никакого зазора с Аней Ковальчук, с Олегом Федоровым. Мне с ними легко.

Но тут, наверное, дело не только в возрасте. Бывает, что можно вырезать дистанцию. Это непросто. Но если получается – ощущение прекрасное. Вот не могу тут не сказать про трио женихов в спектакле «Город. Женитьба. Гоголь» Юрия Бутусова. Это Сергей Мигицко, Евгений Филатов и я. Возраст разный, но я чувствую, как все слитно. Мы все трое вышли из театра Владимирова. А Бутусов, мне кажется, чувствует Владимирова не на словах. Я верю, что он не просто так говорит о своем уважении к Игорю Петровичу. Говорят-то многие… А тут есть связь, что-то совпадает.

И для меня это значит: что-то происходит.

 

Беседовала Ирина Кириллова

ПЕРЕНОС СПЕКТАКЛЯ

В связи с болезнью актрисы, назначенный на 18 июня спектакль "АВГУСТ: ГРАФСТВО ОСЕЙДЖ" переносится на 19 июля. Билеты действительны. Желающие сдать билеты могут осуществить возврат в кассу театра до 23 июня включительно. Приносим свои извинения!

БЕГЛЕЦ

11 июня спектакль "Беглец" был сыгран в рамках конкурсной программы II Летнего фестиваля губернских театров "Фабрика Станиславского" на Другой сцене Московского театра "Современник"

ЗАМЕНА СПЕКТАКЛЯ

Уважаемые зрители! 21 июня вместо спектакля "РУССКАЯ МАТРИЦА" пойдет спектакль "МЁРТВЫЕ ДУШИ". Билеты действительны. Желающие вернуть билеты могут осуществить возврат в кассу театра до 26 июня включительно. Приносим свои извинения!

АКТЕРСКИЙ ПОКАЗ

Театр выражает благодарность всем принявшим участие в актерском показе. Мы оповестили тех, кто нас заинтересовал. Остальным желаем удачи!

ПРОСТРАНСТВО СЦЕНЫ

30 мая в фойе театра состоялось открытие выставки сценографии и театрального костюма "Пространство" в рамках лаборатории "Пространтсво сцены".

Подробнее

Наши партнеры:

Телеканал Санкт-Петербург Театр Музей Радарио Ticketland VII Форум 2019 год театра в России 2019 год театра в России
Театр имени Ленсовета. Санкт-Петербург, Владимирский пр., д.12
Карта сайта | Новости | Пресса | Театр | Репертуар на июнь | Персоны | Спектакли | Театр
Яндекс.Метрика