Размер шрифта: A A A
Изображения Выключить Включить
Цвет сайта Ц Ц Ц
обычная версия

Юрий Бутусов: "Просто дежавю какое-то…"

Марианна Димант,- «Новая газета» 17 сентября 2014

Юрий Бутусов: "Просто дежавю какое-то…"Фото: Михаил Павловский

 

Толпа у подъезда на Владимирском, толпы в вестибюле, зал, набитый до последнего балконного ряда, – в Театре им. Ленсовета премьера спектакля Юрия Бутусова «Кабаре Брехт».

Играют свежие выпускники СПбГАТИ (мастерская Анны Алексахиной). Они отлично вооружены: речь, движение, вокал – все по максимуму.

Абсолютная артикулированность телесная, словесная и – что особенно здорово – интеллектуальная. Они понимают, что говорят, кому и зачем.

И мы их отлично понимаем тоже – когда, например, со сцены обрушиваются тирады из брехтовской «Матери»:

"Чиновник: Последняя новость: наши храбрые войска, проявив беспримерное геройство, в четвертый раз отбили у врага крепость Перемышль. Убитых сто тысяч, пленных две тысячи. Главнокомандующий распорядился по всей России отменить занятия в школах и звонить в колокола. Нашей матушке России ура, ура, ура! Окошко для приема меди откроется через пять минут.

Мать: Ура!

Женщина:  Как хорошо, что наша война идет с таким успехом!

Мать: У меня только совсем махонькая кружечка. Что из нее выйдет? <...> Два патрона-то из нее выйдет. Зачем я, Пелагея Власова, отдаю свою кружечку? Для того, чтобы война не кончалась!.."

И т. д.

Мы говорили с режиссером о мотивах и целях спектакля.

Фото Михаила Павловского

– Скажите, Юрий Николаевич, как из отдельных кусочков – студенческих номеров для зачета по вокалу – сложился большой спектакль «Кабаре Брехт»? Как возникла сама идея?

– Вообще к Брехту – как вы, вероятно, знаете – интерес у меня давний. Студенческий зачет толкнул нас в музыку Вайля, и поначалу мы пытались работать только с зонгами, но я почувствовал, что этого как-то недостаточно. Стал искать, что еще... Мы прошли этап, когда студенты стали пробиваться просто во все брехтовские пьесы. И тогда я понял, что центральной фигурой здесь должен оказаться сам Брехт. Тогда у меня в голове все связалось, все смонтировалось… И покатилось…

– Насколько все-таки оно, по-вашему, смонтировалось на сцене? Критики уже назвали спектакль «ковром», «плетенкой», «лоскутным одеялом»...

– Ну «ковром» – это я сам его так назвал. Композиция там, конечно, не линейная. Кроме того, должен сказать, что спектакль готов еще не вполне, будут изменения. Понимаете, артисты впервые встретились со зрителем, и для них начался какой-то новый этап. Они же еще маленькие, им всего по двадцать с небольшим, у них нет опыта отношений с залом, они пугаются, пробуют. И я настаиваю, чтобы пробовали, не боялись эксперимента, чтобы смело шли навстречу новым обстоятельствам...

– Вы разрешаете им импровизировать?

– На сцене импровизаций уже нет, но во время репетиций я им эту возможность даю. Даже, можно сказать, провоцирую. Понимаете, мне и самому необходимо себя проверять, иногда начинает казаться, что какая-то чепуха получается. Так уж я устроен – должен пройти все дороги, чтобы понять, какая из них верная. А если вернуться к лоскутности – пусть. Это такое ручное сшивание, даже ткачество. Куда пошли руки, туда и идем. Как-то так… Театр должен уметь захватить, это главное.

– По моему ощущению, целое из лоскутков сложилось. Правда, отдать себе отчет в том, почему за этим эпизодом следует именно тот, бывало непросто. Иногда даже невозможно.

– Мне кажется, что театр должен уметь захватить. Мы не можем и не хотим давать ответы на все вопросы сразу, на первой же странице. Важнее процесс, динамика, энергия постижения.

– И все-таки: можно ли хотя бы сказать, в какую сторону вы шли?

– Простого ответа, наверное, нет. Брехт многообразен, там много всего – и искусства, и политики, и любви. Он многолик и гениален, и все в нем для меня чрезвычайно важно. Но в первую очередь я пытаюсь понять Брехта-человека. Думается, вся его сила в том, что любой вопрос – и политический, и социальный – он постигал сердцем. Мне это близко. Я человек не концептуальный, скорее мною движет ощущение. Я не ставил перед собой некоей четкой цели, мне вообще кажется, что такое жесткое целеполагание сокращает, сужает смысл. Главное – глубоко погрузиться в материал, слиться с автором. Неважно, кто он, Брехт или Шекспир. И тогда он может откликнуться и дать тебе что-то важное. Обогатит тебя. Я всегда настаиваю на том, что мы – режиссер и драматург – партнеры. Да, он великий, но режиссер должен ощущать себя равноправным. Иначе не получится ничего.

– Цели, вы говорите, не было, но звучащие в вашем спектакле фрагменты из брехтовской интерпретации горьковской «Матери» актуальностью своей поражают. На каком этапе работы они попали в постановку?

– Если вы имеете в виду войну, то, должен сказать, «Мать» (великая брехтовская пьеса со смыслом, прямо горьковскому противоположным) вошла в наш спектакль гораздо раньше всего того, что происходит сегодня. Не знаю, что тут еще можно добавить. Социально-политических вещей я вообще впрямую не делал никогда и цели себе такой никогда не ставил. Брехт для меня – феномен эстетический и этический. Когда в 2008-м я выпускал в Александринке брехтовский «Mann ist Mann», меня интересовал «маленький человек», вечные механизмы трусости, подчинения… Но в августе того года разразилась война с Грузией, а совсем скоро, 15 сентября, подошла и наша премьера.

Вне политики представить Брехта невозможно

– А теперь снова?..

– Да, просто дежавю какое-то… Вне политики, конечно, представить Брехта невозможно – это тогда будет не он.

– Что вы можете сказать о реакции публики на ваш спектакль? При всей его экспрессивности в зале по большей части стояла полная тишина. Вы ждали чего-то другого?

– Хороший зритель был, очень внимательный. Много молодых – это меня радует...

Люди скучают по честному театру

– А со сцены при этом звучали сложные вещи… Может быть, публика соскучилась по сложному?

– Наверное, и это. Я уверен, что люди скучают по хорошему, честному театру. Публика же как женщина – ее надо взять и повести. Она ждет этого. Конечно, когда она понимает, что ведущий неинтересный, слабак, она начинает им крутить. А когда она чувствует, что с ней поступают по-честному… Это, может быть, нескромно. Но мы пытаемся быть честными. И нас слушают!

– Кажется, что актеры, эти молодые ребята, – настоящие интеллектуалы. Что они не только блестяще владеют формой, поют и танцуют, но еще и содержательны, и умны.

– Я думаю, что нам очень помог Брехт. Для меня было открытием, что это очень важный материал в плане педагогическом. Тут по-настоящему проявились многие. Те, кто не был в первых рядах, на Брехте вдруг стали первыми. Мне очень приятно, что вы это говорите… Я бы хотел, чтобы мы в первую очередь занимались воспитанием личности. Это самое главное – воспитание.

– Важнее, чем обучение собственно профессии?

– Профессия, техника – это для меня уже второй момент. Понятно, что априори нужно обладать какими-то данными, но если человек не выходит за рамки исполнительства, для меня этого недостаточно. Я и педагогический состав в этом духе стал настраивать: говорил о том, что ребята должны быть максимально самостоятельными, что надо развивать их личностные качества, их головы, их отношение к миру, их неравнодушие, включенность… Бывали у нас страшные споры со студентами, скандалы даже – по поводу, например, Pussy Riot. У всех были разные позиции. И вдруг… конечно, не у всех… стал происходить поворот. В этом поколении – и мне в них это очень нравится – есть какая-то внутренняя честность, которой, как мне кажется, у нас не было. Мне, например, одна девочка говорила: «Я не могу произносить этот текст, потому что он не мой… Мне хочется спрятаться. Он такой серьезный, а я чувствую себя таким маленьким человеком, что не могу его так просто сказать. Мне тяжело – я не могу найти в себе искренность». Прошло какое-то время – и заговорила. И задышала, и текст стал ее текстом, и глаз заблестел. А поначалу... Такая вот честность.

Театр может изменить человека. А значит – и общество в целом

– Может ли театр что-то изменить в обществе? Или это утопия?

– Может. Может изменить человека. А значит – и общество в целом.

– Для этого надо его привести в театр, посадить, заставить подумать… Мы вообще о каком проценте населения говорим? Сколько мест в театре имени Ленсовета?

– Шестьсот. Ну не важно. Кто-то не примет, и это тоже нормально. Меня театр в жизни менял, исправлял… Знаете, Сократ сказал: «Прекрасное – трудно». И все. Ну это какая-то честная работа.

– Хотела бы еще спросить об одном сценографическом моменте в вашем «Кабаре»: о той осветительной конструкции, которая висит над сценой, – иные критики увидели в ней нечто хирургическое. Нет ли тут намека на необходимость решительного, оперативного вмешательства в наше общественное бытие?

– Хирургической лампы там нет, просто свет. Солнце, которое и выжигает, и высвечивает. Которое может высветить и нас.

Фотографии Виктора Васильева

«МАКБЕТ.КИНО.» в Воронеже

9 и 10 июня спектакль Юрия Бутусова «МАКБЕТ.КИНО.» будет показан на сцене Воронежского концертного зала в рамках VIII международного Платоновского фестиваля искусств.

Режиссерская лаборатория

По традиции, заведённой Юрием Бутусовым, 13 мая в театре состоялась режиссерская лаборатория.

Подробнее

Награда

Указом Президента РФ от 3.05.2018 народный артист России Семен Стругачев награжден медалью ордена "За заслуги перед Отечеством II степени". Поздравляем!

Премьера

28 апреля на Малой сцене состоялась премьера спектакля "ТЕЛО ГЕКТОРА" по пьесе Аси Волошиной в постановке Евгении Богинской.

Премия "Арлекин"

28 апреля состоялось вручение российской национальной театральной премии «Арлекин»-2018. Поздравляем лауреатов - создателей и участников спектакля "ПТИЦЫ"!

Подробнее

Мы в социальных сетях:

Наши партнеры:

Телеканал Санкт-Петербург Театр Музей Радарио
Театр имени Ленсовета. Санкт-Петербург, Владимирский пр., д.12
Карта сайта | Новости | Пресса | Театр | Репертуар на июнь | Персоны | Спектакли | Театр
Яндекс.Метрика